Такой вывод следует из авторской колонки главы ВАРПЭ Германа Зверева для РБК.
Текущую ситуацию в секторе добычи краба в России он называет «крабовой лихорадкой»: несколько крупных игроков с мощным административным ресурсом нацелены на создание крабовой империи мирового уровня, российские банки заинтересованы в том, чтобы «пристроить» пухнущую ликвидность, государство видит денежные потоки крабодобытчиков за минувшие несколько лет и тоже хочет отрезать от этих потоков весомый кусок (кстати, ожидание властей от крабовых аукционов, запланированных на этот год, соизмеримы с ожиданиями от windfall tax).
Но все происходящее — это лишь совпадение нескольких рыночных трендов:
1. Россия внезапно стала игроком номер один на крабовом рынке, заполучив 40% мирового экспорта краба в денежном выражении. Но причина кроется в снижении объема мировых поставок всех видов крабов в 2017–2022 годах. К примеру, в 2017-м они составляли 926 тыс. т, а спустя пять лет — уже 778 тыс. т. Пока весь мир сокращал поставки, Россия наращивала.
При этом росли российские поставки наиболее «крупных» и дорогостоящих категорий. Если во всем мире их поставки сократились на 13% с 2017 года, то в России выросли на 37% — с 73 тыс. до 100 тыс. т. Доля России в общемировом вылове премиальных видов крабов увеличилась с 30% почти до 50% всего за пять лет.
2. Российские краболовы целенаправленно создавали «новый дивный рынок», продвигая стандарты потребления живых крабов — самого премиального сегмента. И если в Японии и Корее подобные стандарты были привычны, то для Китая это стало открытием. В результате импорт краба в Китай увеличился с 2000 года в пять раз и достиг 90 тыс. т; 75% этого объема — живой краб.
3. На этом фоне российские рыбопромышленники заработали почти $8 млрд. Поэтому инвестиции в крабовые квоты воспринимаются банками как высокодоходные и очень надежные, правительство же расценивает их как своеобразный налог на сверхприбыль.
Однако этот сектор подвержен серьезным рискам: природным, внешнеэкономическим и риску финансовой неустойчивости заемщиков. Из-за снижения запасов США ввели запрет на добычу в 2024 году камчатского краба в Бристольском заливе и краба-стригуна опилио в Беринговом море.
С внешнеэкономическими столкнулась сама Россия: еще недавно российский краб составлял не менее 20% импортных поставок на рынок США. Но в прошлом году США ввели запрет на импорт из России. «Финансовая гидропоника» российского крабового бизнеса сейчас основывается на перспективах китайского рынка. Но в первую четверть XXI века он трижды резко сжимался: в 2012–2015 годах крабовый импорт в КНР сократился на 14%, в 2018–2020 годах — на 18%, в 2020 году — на 8%.
Что касается риска финансовой неустойчивости заемщиков, в 2022 году совокупная кредиторская задолженность рыбной отрасли достигла 509 млрд — долги выросли почти в четыре раза всего за пять лет. И наполовину виной этому крабовые аукционы 2019 года. Правила же грядущих крабовых аукционов потребуют от отрасли еще кредитов примерно на 250 млрд. Заемщиками при этом останутся те же, что дополнительно усилит кредитную нагрузку, отмечает президент ВАРПЭ.
По его мнению, банки и государство делают ставку на крайне нестабильные тренды, которые в любой момент могут измениться. Например, может пойти в рост вылов краба в Канаде, или может пойти на спад популярность российского краба, или Китай найдет себе более привлекательного поставщика. Подобные события за последнюю четверть века случались неоднократно.
И тогда «лакомые активы» превратятся в «активы токсичные».
Телеграм-канал ВАРПЭ